Журналистская работа на войне отличается от работы в
повседневной жизни. Она особенная: начиная, от того, что ты берешь синхроны, когда тебя могут убить, заканчивая тем, что тебе нужно сделать стендап на крыше дома, который простреливается...

Это был 2002 год. Вторая контртеррористическая операция в Чеченской республике официально (2000 год) вроде как закончилась, но боевые действия продолжались потом еще лет семь. Помню, мы играли в футбол с моим знакомым. У него к тому моменту уже было несколько десятков командировок, как военные говорили, «за речку». Он предложил мне поехать. А я тогда был ведущим новостей, работал на петербургском телевидении. Вроде, грех жаловаться. Я с удивлением ответил: «Ты нормальный? Это же война».

Но поездка на войну была своего рода журналистским крещением для молодого парня… Если ты не был в горячих точках, то ты вроде, как и не журналист. Был такой пунктик — съездить, понюхать пороху, понять, что это такое. Да и платили хорошо. От 100 долларов в сутки. Для понимания съемная квартира в Петербурге тогда стоила в среднем 50 долларов в месяц. Многие туда ехали за деньгами: это был конец 1990 годов, тяжелое время.

Конечно, когда знакомый предложил, я был в шоке. А потом взвесил, подумал, деньги, опять же, немалые. И еще было такое чувство: «Что я не могу что ли?».

На выбор было два варианта: поехать в Дагестан, там тогда было очень неспокойно, или в Чечню, где шли боевые действия. Меня, как молодого и неопытного, сначала направили в Дагестан. По сравнению с Чечнёй в Дагестане был рай — Каспийское море, жара, шашлык. Но это было обманчивое чувство. Периодически кого-нибудь взрывали, расстреливали, похищали — мы практически каждый день это снимали. Работали вахтовым методом: 20 дней там, 20 — дома. Перерыв нужен был обязательно: через три недели ты дико уставал от постоянного стресса.

Испытал шок. Когда первый раз это видишь…Пересекаешь дорогу, буквально блокпост, и все… И становится страшно. Ни одного целого здания, все с автоматами. Постоянный страх, постоянная стрельба. Рядом, в Дагестане, идет мирная жизнь — люди ходят в кино, в гипермаркет, на море купаются. А тут просто хаос. Расстояние — каких-то 100 км и совсем другая обстановка. Дорога от Махачкалы до Грозного занимала в среднем 10 блокпостов, каждые 15-20 км стоял блокпост.

Самое страшное было, когда мы заехали в город… Там не было ни одного целого здания. Ни одного. Пятиэтажки без подъездов. Люди готовят еду на костре… Всюду танки, оружие… Я думал: «Куда я попал?». Было только одно желание — сразу бежать. Причем еще ничего не произошло — я просто увидел своими глазами.

Сначала едут туда на адреналине и эмоциях: «Война, а я герой, храбрец», а потом наступает отрезвление. Я утром проснулся, вышел и понял, что вот строительный вагончик — наш дом, вот здесь минное поле по периметру, пулеметчики, танки стоят заслоном, сюда нельзя ходить — тут снайперы, там непонятно откуда может прилететь, здесь сумку могут с бомбой положить. И ты просто оказываешься в ситуации: «И что? А надо работать».

Из личного архива Евгения Гусева

Из личного архива Евгения Гусева

Я подписался на командировку на три недели — 20 дней честно отработал. Нас поблагодарили и даже премировали.

Мой начальник мне тогда ответил: «Я тебя прекрасно понимаю, иди». Я думал будут уговаривать остаться. И уже уходя, в коридоре услышал: «Все равно вернешься». Я ему ответил: «Ты серьезно? Забуду дорогу туда раз и навсегда». А он мне: «Ты у меня уже не первый и не второй». Мне так обидно стало… Прошло три дня, и я вернулся.

Я не понимал, что со мной происходит. Потом уже прочитал, что есть такое понятие «адреналин войны». Такого чувства вы не испытаете нигде. Мне еще в первой командировке военные ребята говорили, что все возвращаются. А я не верил: «Да ладно! Как? Тут же смерть!» К тому же я не военный, не могу брать оружие в руки, не могу защитить себя. Я должен рассказывать и показывать.

После этого еще два года ездил в Чечню, пока канал ТВ-6, на котором я работал, не закрыли. Потом стал снимать для иностранных агентств и СМИ.

Будем честными, многие едут туда за деньгами. Есть люди, которые строят себе там карьеру. А есть люди войны: у знакомого было за сотню командировок — от Афганистана до Сирии.

Журналистская работа на войне отличается от работы в повседневной жизни. Она особенная: начиная, от того, что ты берешь синхроны, когда тебя могут убить, заканчивая тем, что тебе нужно сделать стендап на крыше дома, который простреливается. Там не было лицемеров, там были люди, которые искренне говорили, зачем они сюда приехали…

Из личного архива Евгения Гусева

Вы осознавали, что вас могут убить? Был страх?

Конечно. Не боятся только идиоты. У меня дед блокадник, воевал, и когда мы просили рассказать его о войне, он только плакал… Молча. Я, четырнадцатилетний парень, не понимал, почему он плачет. А потом он мне сказал, что те, кто на войне был, про войну не рассказывают.

Для меня было это дико. А потом я понял, что все, что я видел, остается со мной. И, действительно, те, кто был на войне — про войну не рассказывают, либо многозначительно молчат.

Страх на войне спасает жизнь. Страх стимулирует осторожность. Ты понимаешь, что раз сказали идти по тропинке — значит нужно по тропинке, потому что справа или слева может быть заложен фугас. У нас знакомого журналиста снайпер застрелил, потому что он просто выпил и пошел гулять по брустверу окопа. Но если страх приводит к ужасу, то ты не сможешь работать.

Бояться не стыдно. И в тоже время надо отдавать себе отчет, что нужно быть аккуратным: конечно, за тебя переживают и волнуются, но, если материал не пришел в редакцию, значит ты не выполнил свою работу.

Я себе часто задаю вопрос: «А поехал бы я еще?». Понимаю, что сейчас уже вряд ли…

Тогда только зарождалась мобильная связь. И мобильный телефон был роскошью и редкостью. У нас была спутниковая связь, безумно дорогая. Одна минута простого разговора стоила 4-5 долларов. Наша группа состояла из корреспондента, продюсера, оператора и монтажера. А еще с нами были два инженера космической связи. У нас на вагончике стояла тарелка, которая «била» сигнал в космос. Каждый сеанс связи (10 минут) обходился в 400-500 долларов. Мы заказывали специальные временные окна, звонили в Москву, просили, чтобы нам выделили частоту. И потом в режиме реального времени передавали материал. Просто запускали магнитофон, и картинка летела через космос в Останкино.

Иногда кассеты передавали самолетами через Махачкалу или Минеральные Воды. Если утром отправить, то сюжет может попасть в вечерний эфир. Поездами тоже передавали, но поезд идет больше суток. Хотя если материал для еженедельной аналитической программы в воскресенье, то можно и так было отправить.

Из личного архива Евгения Гусева

Парадокс, знаете в чем? Каждый день война, смерть, взрывы, разруха… А вот самый яркий сюжет, который сразу вспомнился… Я снимал команду юных футболистов с инвалидностью — молодые ребята от 8 до 14 лет, которые подорвались на снарядах, оставшихся после первой войны. Большинство из них жили в мирное время, они родились в 1995 году, когда начались боевые действия, я снимал их где-то в 2002-2003. Их детство прошло во время боевых действий. Но получилась душевная небольшая зарисовка. Это обратная сторона войны — жить несмотря ни на что.

Еще очень сильное воспоминание: я снимал в Урус-Мартане родителей девушки-смертницы, которая подорвала себя во время теракта в театре на Дубровке. Видел ее тетради за пятый класс с пятерками по русскому языку, ее комнату с куклами. Девочка отличница, красавица. Вышла замуж за террориста и все…

Нет, это не реально. Цинизм может проявляется жестче, но эмоции не отключаются. Это дикий стресс. И все эти ПТСРы неспроста. Я теперь это понимаю, спустя годы. А тогда мне было 26-27 лет, я был молодой и зеленый.

У меня погиб мой друг, водитель наш, который 10 лет нас возил… В этой машине должны были быть мы. Мы за два часа до расстрела машины вышли из нее и поехали по своим делам. Я потом видел этот автомобиль и очень хорошо помню дырки от пуль в моем сиденье.

В Чечне в то время было популярно похищать журналистов. Я сам один раз чуть не попал в передрягу, но нас вовремя предупредили и все обошлось. А мой коллега провел в плену два года и был убит. Я снимал сюжет о том, как похитили голландского журналиста в Грозном среди бела дня. Сложная была ситуация, но моя задача была — объективно освещать: что видели, то и передавали.

Я был в Беслане на следующий день после теракта в школе. Был в спортивном зале, в котором держали заложников. Я на всю жизнь запомнил тот запах крови… и тишину. Невыносимую. Даже собаки не лаяли, птицы не пели в целом городе. Я никогда не забуду 333 свежевырытых могилы на городском кладбище, 186 из которых — маленькие…

Из личного архива Евгения Гусева

Да плохо возвращался. Сейчас уже, конечно, мозг вытесняет негативные воспоминания. Понимаешь, что не надо зацикливаться на этом. Работа на войне, наверное, не самое правильное, что есть в журналистской карьере. Только если человек не хочет быть военным репортером.

Сейчас мы достигли таких вершин технологий, что мы смотрим на военные действия из первого ряда. Они идут в прямом эфире. Но появились и уникальные способы манипуляции фактами. К тому же информационные войны никто не отменял. И нужно разбираться, где правда, а где фейк. Понимать, что происходит на самом деле? Самое главное для журналиста — рассказывать, что происходит. И показывать. Если там не будет глаз и ушей людей, которые не берут в руки автомат, то это будет очень грустно. Журналист на войне нужен для того, чтобы освещать события — объективно и честно. К сожалению, с риском для жизни.