Настоящая журналистика на войне — это найти брошенных и забытых всеми людьми и снять, как они живут, чтобы хоть до кого-то хоть немножечко дошло. Но, судя по всему, почти ни до кого ничего не дошло.

Весной 2024-го, на Донбассе. Я поехал, чтобы реализовывать личные проекты. Параллельно снимал для информационных агентств последствия обстрелов в ДНР, выборы.

Я ездил на Донбасс с 2014-го по несколько раз в год. Выбор ехать или не ехать стоит всегда. Но и в этот раз решил поехать. Мне не 20 лет, у меня нет ответов на все вопросы. Я реально не могу объяснить, почему и зачем это делаю. Примерно понимаю, но это мои догадки и, наверное, внутренний анализ. Могу дать себе ответ, почему когда-то начинал этим заниматься… А почему продолжаю — много разных ответов, но какой из них правильный…

В конце 1999 года, Аргунское ущелье, Чечня. Я тогда работал в газете «Местное время» в Ставропольском крае, жил в Ставрополе и дружил с пограничниками. Знакомые из пресс-службы Северо-Кавказского пограничного округа предложили полететь с ними. Я не долго взвешивал, времени на это особо не было, и решил рискнуть. Каждый раз себе так и говорю: «Ну попробую, а вдруг что-то будет интересное». Это была моя первая командировка: я летел с военными и снимал их.

Вышло удачно. Я написал хороший текст, фотографии отправил в «Коммерсантъ». Их опубликовали, меня пригласили сначала на стажировку, а затем на работу. Переехал в Москву и продолжил от «Коммерсанта» ездить в Чечню.

Я не снимал Чечню прицельно, осмысленно. Это были разовые командировки, часто с пишущим журналистом — съемка под текст. Я не рассматриваю эти фотографии никак, они лежат где-то в архиве, я к ним не возвращаюсь.

В 2009 году я перешел в РИА Новости, вот тогда для меня началась настоящая работа. Тогда был золотой век РИА: можно было самому предлагать командировки, не было абсолютной прогосударственной повестки и полной цензуры.

Я пришел к этой мысли после череды командировок, через размышление и взросление. Нашел свою тему на войне — мирные жители, последствия конфликтов для них. Самая важная сторона любого конфликта- мирные жители.

Сирия, Мали, Ливан, дважды был в Афганистане. В Афганистане был в 2015-2016 годах, когда в стране была американская армия — до второго прихода движения «Талибан» (признано террористическим и запрещено в РФ). Я снимал жизни людей, в стране которых 40 лет идет война: она то затихает, то снова нарастает.

Донбасс… Я уделил этой работе больше всего времени. Жители Донбасса оказались мне ближе всего. Мне, наверное, даже проще было там работать. Возможно именно поэтому получилось сделать что-то выдающееся.

Ничего не будет. Тогда я мог говорить то, что считал нужным. Сейчас не могу сказать элементарных вещей, которые считаю правильными.

Фотография это такой медиум, который каждый смотрящий может трактовать по-своему. Мои фотографии использовались для разных целей и не всегда в тех смыслах, которые я закладывал. Это специфика работы в информационном агентстве: ты отдаешь ему фотографии, а оно их продает. Любой купивший может использовать ее как хочет. Ему вообще все равно, какой смысл автор пытался вложить, он об этом даже не задумывается.

До определенного момента у меня не было такого сильного внутреннего конфликта на эту тему, но потом он стал назревать все больше и больше. Поэтому и решил уйти из РИА. Было несколько причин, но, если бы не усилившийся внутренний конфликт, то, наверное, так бы этого и не сделал.

Нет, такого никогда не было. У меня в целом была усталость от всего этого. Даже не так… Я мог бы продолжать туда ездить, но в какой-то момент на Донбассе я почувствовал, что сказал все, что мог, а теперь занимаюсь самоповтором. Так часто бывает у творческих личностей, когда они не могут остановиться и начинают повторяться, эксплуатировать фактуру.

Социальные сети Валерия Мельникова

Я стал думать об этом, а когда такие мысли появляются, значит так оно и есть. Эксплуатация людей, их историй — это одна из самых неприятных вещей. У людей горе, проблемы, а я пытаюсь что-то в очередной раз из этого изобразить. По началу ты все делаешь по наитию, интуиции. Ты не понимаешь, что тебя там ждет, но считаешь, что надо ехать, снимать, рассказывать. Это идет из глубины души, от сердца. А через какое-то время ты уже понимаешь, куда ехать, что и как снять, чтобы получилось хорошо. Мне стало казаться, что я будто использую этих людей, и это ощущение мне не нравилось.

Это такая противоречивая вещь.

Попадал под обстрелы в 2014-м в Луганске: когда город сильно обстреливали со стороны Украины. Это был мой первый опыт. Сейчас я понимаю, что ничего страшного — упал, повалялся, встал, пошел. Страх присутствует в моменте. Иногда что-то происходит, а ты не успеваешь испугаться, но понимаешь, что было близко. Страх бывает разный, но главное, чтобы он не прилипал к тебе. Если тебе все время страшно, то ты ничего не сможешь сделать.

В 2016-м я снимал историю людей, живущих в подвале разрушенной школы в Поселке 6-7 рядом с линией фронта. И я жил вместе с ними, в подвале. Я сколько встречал журналистов на войне, многие будто покрасоваться приезжают… А вот пожить с людьми в грязном подвале, снять и рассказать об этом, — нихрена, никто. Максимум приезжают на 15 минут, записывают интервью и уезжают, потому что это такое место, с которого хочется свалить. Но настоящая журналистика на войне — это найти брошенных и забытых всеми людьми и снять, как они живут, чтобы хоть до кого-то хоть немножечко дошло. Но, судя по всему, почти ни до кого ничего не дошло.

Журналистика сейчас про журналиста в кадре, а не про людей. Как оказалось, во время военных действий настоящей журналистикой очень сложно заниматься. Цензура, государственный контроль есть с любой стороны конфликта: где-то больше, где-то меньше, но есть.

Самое хреновое — быть журналистом на территории конфликта, в котором участвует твоя страна. Это самое сложное. Проще всего быть журналистом в конфликте, в котором твоя страна не участвует, тогда есть какой-то шанс на объективность. Вообще есть базовое правило: журналист должен быть ни за тех, ни за других. Сейчас, когда ты говоришь, что ты ни за тех, ни за других, ты становишься врагом для всех. Такой и должна быть журналистка: если тебе абсолютно все хлопают стоя, то значит ты что-то не то делаешь. Кто-то должен быть обязательно недоволен.

Они не всегда есть. Я в какой-то момент стал рассматривать работу с точки зрения «Для чего я это делаю?». Стал задавать этот вопрос все чаще и чаще и, наверно, пришел к каким-то своим ответам.

Часто видел, как другие журналисты снимают и не задумываются об этом. Им кажется, что чем жестче, тем даже круче.

Надо сохранять баланс — не вмешиваться в чужую жизнь, если человек против. Если люди не хотят, чтобы журналист снимал, то не нужно этого делать. Люди имеют право не хотеть.

Она вообще почти никогда не сохраняется: ни с той, ни с другой стороны. Все зависит от каждого отдельного журналиста.

Как обычно, в основном связь была везде. В некоторых командировках давали спутниковый телефон, но я им даже не пользовался. На самом деле, это все бесполезно: если что-то случилось, то уже случилось. Это формальная имитация заботы: в реальности мне никогда никто ничем не мог помочь. Я часто на свой страх и риск принимал решения, что делать и куда ехать. Бессмысленно с редакцией по этому поводу советоваться, разве что можно сообщить о своих планах.

Но у человека, который сидит в Москве на Зубовском бульваре и ходит пить кофе, никогда не будет понимания, как и что происходит «в поле». Это разные миры. Ты можешь много лет ездить в регионы, в которых идут боевые действия, и быть в теме, а человек может от случая к случаю интересоваться, что происходит, или вообще не интересоваться за пределами работы.

Не думал об этом… Рассказчик истории. Вообще суть журналистики простая: рассказать одним людям о других. Я это и делал. Считал, что это важно.

Не буду загадывать. У меня есть проекты, которые я не закончил. Думаю, что через какое-то время поеду.

Иногда бывает сложно. Вообще, когда ты долго снимаешь одну тему, истории, которые считаешь актуальными и важными, доходишь до определенного уровня профессионализма, становится сложно снимать что-то другое. Тебя затягивает одна тема, и ты перестаешь развиваться в других направлениях. Это была одна из причин, почему я в какой-то момент решил больше не ездить в зону боевых действий. Потом нарушил свое же обещание. Но тогда я понимал, что не развиваюсь: не ищу другие темы, не снимаю ничего другого, не учусь новому. А фотография — это широкий мир.

После того, как ушел на фриланс, появилась необходимость осваивать другие области фотографии, чтобы зарабатывать деньги. На эти деньги я езжу на Донбасс и снимаю истории, которые считаю важными. Сейчас это самый честный путь, чтобы заниматься журналистикой. Пусть это фотографии, которые я не могу показать: это работа даже не в стол… Посмотрим, что будет дальше. Может они когда-то кому-то пригодятся. Мне интересно жить сейчас такой жизнью, это круто: тяжелая жизнь, не простая, тяжелее, чем в агентстве, но есть и приятные моменты — тебе не нужно идти и снимать для агентства первый снег.