За два года работы у меня там появились знакомые и друзья, просто люди, которые мне важны. Не могу о них не думать…
Не получается. Поэтому стараюсь, когда есть возможность, поехать и увидеться с ними, пообщаться. Такие вещи — они не отпускают.

Меня никогда не тянуло работать на войне. В 2017-2018 году я впервые попал в страну, в которой шла война — в Сирию. Я ездил с Минобрнауки и Минобрнадзором: там проводились экзамены для сирийцев, которые хотели бы учиться в российских вузах. С одной стороны, мирная история, но мы летели в Бейрут, потом ехали со спецслужб через весь Ливан до границы с Сирией, жили под охраной в Дамаске. Я сбегал из отеля, чтобы посмотреть на город…Он был местами разрушен. По вечерам доносились звуки артиллерии.

В 2020-м работал в Минске во время протестных акций. Было сложно: мы с фотографом въезжали через границу нелегально с какими-то контрабандистами, нам постоянно приходилось бегать от полиции на митингах. Работая в таких обстоятельствах, ты привыкаешь к адреналину.

Когда в 2020-м начались боевые действия в Карабахе, я написал в редакцию, что готов туда поехать. Мне было интересно. Редакция разрешила. Тогда впервые оказался в зоне активных военных действий.

Из личного архива Александра Черных

После Карабаха я понял, что могу работать там, где идут военные действия.
Еще до 24 февраля мы с коллегами ездили по приграничным зонам ДНР, разговаривали с беженцами, писали репортажи. Никто не думал, что наступят активные военные действия. Когда началась военная операция, Владимир Путин отдал приказ и вот это все… Я работал тогда на границе, и для меня было логичным продолжить писать об этом.

Поехать сразу не удалось: остановили на границе с ДНР из-за отсутствия, якобы, всех нужных документов. Мне пришлось вернуться в Москву и следить за всеми событиями оттуда. Потом документы сделали, но пришлось уговаривать редактора разрешить мне туда поехать. Разрешили и я поехал. Вот с тех пор стал ездить сам, и еще, и еще…

Несмотря на то, что я уже семь лет работаю редактором, писать и так творчески самореализовываться для меня важнее. При этом редакции не особо нужны какие-то большие тексты оттуда. Да и редакции не очень хочется меня хоронить в случае чего, а такое вполне реально.

Для меня важно все то, что там происходит, поэтому стараюсь ездить. Есть несколько причин. Я как человек, как журналист, хочу чувствовать пульс времени. Сейчас я сижу в офисе в «Москве-Сити» и редактирую по многу заметок в день. Они, конечно, все на какие-то важные темы, но я понимаю, что самое важное происходит где-то там, и мне, как журналисту, по-хорошему, надо бы быть там, а не здесь. На меня давит это противоречие, несоответствие.

За два года работы у меня там появились знакомые и друзья, просто люди, которые мне важны. Не могу о них не думать… Не получается. Поэтому стараюсь, когда есть возможность, поехать туда и увидеться с ними, пообщаться. Такие вещи — они не отпускают. Когда все закончится, я буду рад ездить в отпуск куда-нибудь в более приятные места, но пока так.

Конечно, это опасно. Но чем дольше ты там находишься, тем больше это чувство опасности притупляется. У меня из-за этого, например, был довольно-таки глупый момент… Я приехал в Донецк на новогодние праздники. К тому моменту я настолько привык ко всему, даже ко взрывам, что в итоге пошел в место, совершенно не думая, что оно может быть опасным, и чуть не погиб. Я еле успел скрыться в укрытие. А надо было заранее подумать, что это может быть опасно.

Когда приезжаешь на территорию боевых действий, первые несколько дней ведешь себя осторожно, настороженно относишься к каждому звуку, берешь аптечку, каждый раз выходя из дома. Ты обо всем задумываешься, продумываешь, стоит ли куда-то идти или нет. А через неделю уже на все забиваешь и не паришься: привыкаешь ко всему. Вот это довольно опасное ощущение.

Когда погиб Никита Цицаге, человек которого я хорошо знал, мне пришлось опознавать его тело в морге и везти с его родителями в Москву… Это оставило сильный отпечаток и на мне, и на остальных коллегах, которые там работали. В Курске, например, под впечатлением от этого, я как-то очень сильно осторожничал — сильнее, чем обычно. Но и это проходит. Поэтому, чтобы чувства не притуплялись, так важно возвращаться на какое-то время в мирную жизнь.

Вы пишите о разных событиях, редактируете тексты. Как вы каждый раз возвращаетесь и переключаетесь на мирные темы? Как это психологически у вас происходит?

Тяжело даже просто приезжать.

Сложно, когда ты находишься в месте, где все страшно, жутко, напряженно, а потом приезжаешь в мирный город — этот контраст очень сильно бьет по нервам.

После нескольких недель жизни в Карабахе, я приехали в Ереван и в первый вечер просто был в шоке от того, что в городе есть дети… В Карабахе детей всех вывезли сразу, я несколько недель их там не видел. А здесь — люди, дети, кафе, веранды и вот это все, а война на расстоянии одного переезда на машине. Тоже самое было, когда из Мариуполя приехал в Донецк первый раз. В Донецке, конечно, жутко, но не так, как там. Возвращаешься и психологически просто не понимаешь, где ты оказался.

Смена каких-то рабочих тем, наоборот, даже помогает. То есть ты такой: «Ага, в мире то, на самом деле, еще есть еще что-то». Это как раз помогает отвлечься. Злюсь на это, с одной стороны, а с другой, понимаю, что нельзя замыкаться и по возвращении тоже писать только на военные темы.

Видео Александра Черных. Донецк

Какая у журналиста роль на войне?

…это сложно очень. Я много коллег видел, и у всех разные задачи. Это поражает. Коллеги из новостных агентств, рискуя жизнью едут в опасные места, ради того, чтобы заснять, как какой-то военный стреляет из какой-нибудь пушки и записать стендап: «военный с позывным Шрам поразил позиции противника и заодно нам рассказал, как там все устроено». И дальше казенными фразами человек говорит в камеру или пишет новость. При этом ребята рискуют жизнью, очень много всего видят, узнают от бойцов и местных, но не выдают это, потому что их задача совсем в другом. Их задача — заполнять медиа пространство вот такими короткими новостями. При этом многие из них понимают, что могли бы делать что-то более значимое. У них на эту тему есть определенная фрустрация, но для них военные действия стали жизнью.

Я не разбираюсь, чем одна пушка отличается от другой и не хочу строить из себя эксперта, который говорит: «Линия фронта сейчас здесь…». Я как из уже устаревшего мема про чувака из «Криминального чтива», который стоит, озирается и просто не понимает, что происходит.

Я вижу свою задачу в том, чтобы все это увидеть, запомнить, зафиксировать, записать и рассказать, когда это будет возможно. Чтобы люди могли при желании увидеть всю сложность, всю неоднозначность ситуации, узнать о том, чего они, к счастью, не знают и, надеюсь, не узнают никогда.